Был вечер страшной осени, и комната-фонарь Сочилась изнутри тревожным соком лампы, На дольки пульс расслаивался слабый И одинокий замирал звонарь.

Был вечер страшной осени. Был дик и был космат Пропитанный огнем, теряющий в нем лица Вольерами тоски бредущий зоосад, Который лишь больным и сумасшедшим снится.

Который - лишь больным. Плыл серый карнавал Когтей и рыл. И варевом варенья Над градом обретений набухал.

И я захлебывался от столпотворенья.

И, как корабль, тонул в пучине сентября, И шествие шагов, виски сжимая, слушал, И не хотел быть в нем - хотел иную душу, И обмирал внутри сквозного фонаря.

А вечер осени пылал закатом лиц.

Нетопыри в глазах метались, словно птицы На крыльях лет. И камень колесницы Скрипел - перерождаясь в пытку спиц.

Был вечер страшной осени. Закат. И видел я: Тащился карнавал - неисчислимой ратью Моя родня, мои скупые братья За стенкой моего почти небытия.

Сон времени. Кипение в крови.

Слияние до ужаса знакомых Печальных и веселых насекомых, Мерцание их тягостной любви.

В благоустроенных кладбищенских квартирах Им отданных во временный удел, И в тесных норах кооперативных Идет коловращенье душ и тел.

Тяж сажи черной газового крана.

Жар синих языков. Горящая слюда.

И пьется вдосталь, пьется из стакана Холодная и чистая вода.

Магические хороводы чисел: Две пары глаз. О трех коронках рот.

Из царства полоумных трубочистов Берет начало насекомый род.

Такой упорный. И такой невзрачный.

Распространяющий свой медленный восторг По дреме лет. Кипение прозрачной Любви - во граде каменных реторт.

Сон времени. Кипение любви.

Вращение квартир, чуланов, кухонь.

Мохнатые больные муравьи Переползают в раковину уха, Чтоб выжрать жизнь.

Чтоб выжрать сонм мгновений.

И такова судьба святой воды: На чаше дня от их прикосновений Останутся пахучие следы.

Сохнущие кроны.