Смотрел на март одним глазком И ставил ноль ему, Такой казенною тоской Синел линолеум.

Казалось, под кору загнал Всех веток векторы, И воспалялся глаз окна И глаз директора.

И время было бы - бежать, Взывать о помощи, Когда б не экзаменовать Всю жизнь, до полночи.

И в мареве бровей и рам, В ковровой нежити Проект ложился, как в огран, Навеки нежиться.

Был - кабинет. Был - я. Ворон Был крик над кровлями.

Был - стол, от прежних похорон Отполированный.

Был - март. Была - слепая лесть.

Был - день в ночи еще.

И я представил, что ты - здесь И ждешь в чистилище.

И ждущей загнанный, как в клеть, В оскал ошейника, Хотел скорее умереть Для повышения.

Ветром ли в коридорах Духи заверчены.

И начинается шорох В шторах матерчатых.

Солнце больным нарывом Лопнет, и будет крошево.

Долго ль до перерыва Душу продам задешево.

Мучиться ли до полдня?

В цинке белил, отчаянные, Двери, как в преисподнях, Прячут своих начальников.

Мне бы лицо, как грушу.

Мне бы глаза-угольники.

Мне бы такие уши Можно варить свекольники.

Обухом мне бы - по лбу, Чтоб ничего не жаждя, Жить в персональной колбе, Как и другие граждане, Радостными микробами.

Солнце глаза спалило.

Я не из вас, загробные, Я из другого мира.

Я не такой. Но мне ли Вспарывать тишь отвагою?

Папки беременеют Проклятыми бумагами.

Мыши, где ваш повелитель, нору выгрызший до дна, Где хранитель ваш бессонный кукурузного зерна?

Где же тот, который знает все ходы наперечет, У кого с блестящих зубок слюнка алая течет?

Где он ходит, злой и страшный, ужас шаркая сохой?

И язык пристанет к нёбу ночью, белой и глухой.

Временем оцепенелый, город, как в огне горит.

И - наивный и жестокий - тополиный пух летит.

Что порождает страх?

Догадывайтесь сами: Таблички на дверях Захватаны глазами.