Кажется - ртутная колба исходит Медленным и молочным огнем.

Есмь одинок. Но кошмарами врос Шлак и булыжник - домовая насыпь.

Рисом намешаны спящие взасыпь, Пьющие смертную осень взасос.

Осень. И звезд крупяная икра.

Длится ремонт берегов. И исчерпан Камень веков в котловане. И нерпой Спит в котловане заброшенный кран.

Все, что имеется: Жар сквозняка Звезды и сор. Лопухи и эпохи.

Плаха собора. Град страха. И крохи Веры, иссохшей неведомо как.

Бал листопада над дымной рекой.

Сажа и копоть. Тоска василиска.

Черная нерпа. Изгой абиссинский, Жизнь отнимающий сладкой рукой.

Темные призрачные языки.

Купол небес беснованием краплен.

Знания яд истекает по капле На берегу сумасшедшей реки.

Все, что имеется: Чахлый молох.

На горизонте - дыханье сполохов.

В каменных недрах чертополоха Хохот и визги. И переполох.

Все, что имеется: Масло реки.

Шлак и булыжник. Осенняя точность.

Колба слепящая. Сажа. И - то, что Пишется времени вопреки...

Спит или в яви соседний уют: Улей комнат, зажатых вещами. Души шмелиные, тени песчаные Алчут всенощно и жить не дают.

Девятнадцатый день царскосельской рекой Льет багряный октябрь, невесомый и призрачный.

Сад от звездных дождей почернел и такой Стал прозрачный, как будто истаяв от иночеств.

Не понять, хоть убей, этот месяц безумств, Слов стекла и ветлы, паутиною вытканный, Осыпает листвой, держит жизнь на весу Или мутит Фонтанку китайскими рыбками.

Погружает в озноб: не успеть, не дожить, Исписать сто чернильниц - о чем бы то ни было.

Так мудры старики. И венозный дрожит, И лежит на мостах безголовыми нимбами, Продолжая все тот же пожар похорон.

Невесомый октябрь мановеньем усталого Божества воздвигает живой пантеон Царскосельских прудов, павильонов, кустарников.