От жизни помогает лишь запой.

От сердца - водка лучшее лекарство.

А день стоит - веселый, золотой И радостный, как в раннем христианстве.

Цветут, как идиоты, тополя.

Настанет ночь. И ничего не будет.

И скоро заблаженствует земля, Где от жары, как мухи, вымрут люди.

Меня не будет больше никогда.

Какое лето! Я - все глуше, глуше.

Скорей, дожди! Скорее, холода!

Я кроме вас здесь никому не нужен.

Глухие сны. Столбы фонарные.

Дом. Переулок. Память. Дом.

Что - истощен, как тень под нарами: И в цинковом, и в золотом.

Что - многолетиями, милями, Воспоминаниями вспух.

Перелистай его извилины: Канава. Чахлый. И лопух.

И виснет башенными кранами, В серпах на тросах и в осях Коробчатая глушь окраины, Рога сквозь выси пронося.

Дом. Переулок. Многолетие Пожаров. Переулок. Дом.

Все триста лет. И все - бессмертие: И в цинковом, и в золотом.

Все триста лет. Ободья ржавые.

Дымит, дымит Звезда Полынь.

Что - память? Гарь. Самодержавие.

Глухие знаки Каббалы.

Канала сон кривой, насквозь зеленый.

Июнь всех прочих месяцев страшней.

Пух тополиный - прах - и воспаленный, И ледяной у месяца в клешне.

Дом. Серый лоб. Потрескавшийся камень.

Не набережная, а - обгоревший шлях, Где тополя белеют стариками Столетними - на мертвых костылях.

Забор. Канава. Целлулоид куклы.

Тоска воронья. Пересохший ров.

И в небе - фиолетовые угли, Останки обитаемых миров.

Пласт времени из всех, что есть, раскопок, Где в смерть, как в полночь, душу окунав, Бродил меж ящиков, досок и пробок Презревший дом и память аргонавт.

В пустыне сора. Никого не встретив.

Как перст один. Вдыхая страх и зной.

И, следовательно, есть на свете Посредник между богом и землей.

И, следовательно, под вороньим граем, Закрытая в бессонницу тщеты, Еще жива в империи окраин Власть посоха и нищеты.