Канала сон кривой. Тоска. Эпоха Брюхатых послухов. Канава. Птичий гам.

Возврата нет. Кусты чертополоха Торчат - как вороги по берегам.

Играют Моцарта, играют без конца, До бледности, до синевы лица.

В нас обморок тысячелетий врос, И воздух бел шуршанием стрекоз.

Я душу паутинную сотку Бессмертную в пылающей пыли.

А там игла идет по ободку, Как будто по экватору Земли.

Как будто по экватору Земли, Царапает - все тоньше и больней.

И мы сидим - от музыкальной тьмы, Как идолы, остолбенев.

Ведь для того, чтоб в смерти сквозняка Вселенной - человек был тих и слаб, Не нужно никакого языка, Вина, любви и затененных ламп.

Не нужно никакого языка.

Мы в пламени и так уже горим.

А в сердце равнодушный музыкант Льет музыки новокаин.

Ах, лето золотое, И слепок солнца матовый, И пух больниц, который Всю душу мне выматывал, Кружась. И переулок, Где пьют настой веселия, Крах гостевого гула, Как решетом, просеивал.

А в гроб кладут ли краше?

А есть ли жизнь загробная?

Выпытывать ведь страшно Отдельные подробности.

Как будто на кровати: Ударили и бросили.

Мне сил уже не хватит, Не доживу до осени.

Ведь все позакрывали, И шторы занавесили, И умерли трамваи.

Как этим летом весело!

Окраина времен. Пылают быль и небыль.

Огонь июля жжет. И улицы кессон Мучительно горит. И раковина неба Бесцветна, как моллюск, - впитав дневную соль.

Как еле слышный звук в огромном этом ухе, Невидимо ничуть сошла - и след простыл Эфирною слезой напраслина науки: Любить без памяти и из последних сил.

Не хочется дышать - такая лень и тягость.

Такой струится пух. Такая сушь стоит, Что пазухи дерев потрескались, и влага Надкостницы ствола, как зеркальце, блестит.

Так пусто и светло. Так чист кессон осиный.

И что-то - без чего мир чахнет и слепит В груди в полсердца спит, как долька апельсина, Утратившая вкус и странная на вид.